Очерк Петра Фурмана, 1845. Часть 3.

Окончание легенды; окончание истории; водопад. Часть 1.

Опубл.: 1845. Источник: «Иллюстрация». 1845. Т. I. С. 37—40, 49—52.

Ночь была темная, ненастная. Тишина ее прерывалась завыванием ветра и отдаленным шумом нарвского водопада. Как две враждующие, не доверяющие друг другу силы, отделялись от темно-синего неба черные массы двух крепостей.

В Иван-Городе все спали крепким сном; только часовые, вздрагивая от холода, перекликались, или ночные птицы, оставляя гнезда свои, с резким криком, подобным воплю, пересекали воздух. Вдруг послышался тихий, но продолжительный свист, а за тем как будто бы звук оружия… Часовые приподняли головы и обратили все внимание на лифляндскую крепость; там все было тихо, незаметно было ни малейшего движения, нигде не видно было огонька; ни одна ладья не пересекала волновавшейся поверхности Наровы… Но вот опять свист с другого же конца крепости и опять звуки оружия. Часовые стали чаще и громче перекликаться, как вдруг на некоторых из них, занимавших главнейшие посты, напали вооруженные воины, и в то же время с шумом плеснула вода, как будто б от падения в нее тяжелого тела…

И опять все утихло на несколько минут. Вдруг со всех концов Иван-Города послышался резкий, дикий крик и вскоре яркое пламя осветило страшную картину. Безоружные защитники крепости были беспощадно убиваемы лифляндскими воинами, вооруженными с ног до головы. Кровопролитие было ужасное! Рыцари-разбойники предавали все огню и мечу, со всех сторон слышались клики мести, смешанные с проклятиями, воплями жен и детей, звуком оружия!..

Враги не успели еще добраться до дома воеводы, которому вверено было начальство над крепостию, как он успел одеться; но в то самое время, когда он опоясывал меч, послышались сильные удары в дверь, которая вскоре уступила усилиям наступавших, или, лучше сказать, наступавшего, потому что на пороге воевода увидел рыцаря в черных латах, с опущенным забралом…

— Га! наконец! — вскрикнул рыцарь с зверскою радостию, окинув быстрым взглядом всю комнату; потом, подняв забрало, обратил к воеводе лицо, на которое упал свет от лампады, теплившейся пред иконами. — Боярин! Знаешь ли ты меня? Небо справедливо! Ты мог попасться другому в руки, мог погибнуть от чужого меча — однако ж нет! Само Небо направило шаги мои! Помнишь ли ты красотку, которую хотел ты сделать жертвой зверской страсти своей и которая погибла от руки мужа, от моей руки! Я поклялся мстить тебе, и ты сам видишь теперь, сдержал ли я слово свое…

— Я дорого продам жизнь свою! — вскричал воевода и, подняв меч, бросился на Индрика, который ловко отклонил от себя удар и свистнул… В то же мгновение несколько лифляндских воинов вбежали в комнату.

— Связать его! — вскричал Индрик, указывая на воеводу. — Горе тому, кто лишит его хоть одного волоса — он мой, он весь мой! — прибавил он с злобною радостию.

Воевода защищался с отчаянным мужеством. Несколько человек уже пало под ударами его, но ему самому были нанесены опасные раны; сильное напряжение, потеря крови лишили его сил — он стал отступать; как вдруг с шумом растворилась дверь, вбежала молодая девушка и бросилась на грудь воеводы, восклицая:

— Пощадите, ради Бога, пощадите! Это отец мой!

Несколько человек бросились к молодой девушке, которой по виду было 11-ти более пятнадцати лет, но Индрик остановил их, грозно вскрикнув:

— Справляйтесь-ка лучше с ним — красотка моя!

Девушка еще раз вскрикнула и без чувств упала на пол. Отец ее был обезоружен и в руках неприятелей. Индрик отдавал приказание воинам, когда юноша красивой наружности поспешно вбежал в комнату.

— Прочь, мальчишка, — вскричал Бяренгаупт, с силой оттолкнув юношу. — Ты не созрел еще для меча моего!

— Господь даст мне силу смирить гордость твою! — произнес смело молодой человек, наступал на рыцаря.

— Так помолись же Богу, час твой пробил! — глухо вскричал Индрик и как бы неохотно занес меч над юношей…

— Остановись, рыцарь! не убивай родного сына своего!..

Едва воевода произнес эти слова, Бяренгаупт остановился, как бы громом пораженный, — тяжелый меч выпал из руки его; настало глубокое молчание…

Между тем зарево над Иван-Городом обратило на себя внимание воевод, стоявших с войсками в поле в недальнем расстоянии от крепости; ударили тревогу и полчаса спустя к Иван-Городу подоспела помощь и защита. Все меры были приняты, чтобы ни один неприятель не ушел из крепости. Весть о внезапном появлении защитников дошла и до Индрика; не говоря ни слова, бросился он к сыну, взбросил его на плечо и, забыв о воеводе, пустился бежать…

Кто опишет изумление и ужас русских, когда, обойдя и обыскав Иван-Город, они не нашли ни одного немца!.. Исчезли, как сквозь землю провалились. Суеверно крестясь и оглядываясь со страхом, стояли русские в глубоком молчании.


В одной из комнат дома своего сидел Индрик. Перед ним стоял сын его, с опущенною на грудь головою и с выражением глубокой грусти на лице.

— Отто, сын мой! — говорил рыцарь, — неужели они употребили чародейство, чтобы совершенно изгнать из сердца твоего любовь к отцу?

— Не чародейством, отец мой, а добрым обхождением и благодеяниями! Не думай, чтобы в уме моем не осталось ни малейшего воспоминания о смерти матери моей; последний взгляд ее врезался в сердце моем так точно, как черты защитника ее…

— Несчастный! неужели ты и теперь еще не понимаешь, с какою целию боярин защищал ее?

— Прости мне, отец мой, но я не могу дурно думать о том, кто был благодетелем моим, тем более, что он не мог иметь дурных намерений на мать мою, потому что тогда он уже был женат.

— Это еще не все! — вскричал молодой человек, упав на колени пред отцом. — Я воспитан русскими в вере их…

— Несчастный! — и Индрик закрыл руками лицо. — Завтра же ты должен будешь опять принять веру предков своих!

— Никогда! Меня никто не приневоливал принять русскую веру — я поступил по убеждению. Послушай, отец мой, послушай сокровеннейшую тайну моего сердца и сжалься над несчастьем сына! Я люблю дочь воеводы, начальствующего над Иван-Городом, и любим ею! Если когда-либо любовь проникала в воинственную душу твою, то ты поймешь мучения мои. Отец! отпусти меня к русским, там цветет для меня счастие, там родина моя — здесь я чужой!

Индрик встал. В мрачном взоре его сверкнул луч надежды…

— Отто! — произнес он торжественно. — Ты спрашиваешь, понимаю ли я что такое любовь? Ребенок, может ли слабое чувство твое, мягкое как воск, сравниться с тем, которое ощущал отец твой! Я любил мать твою, — и рыцарь задрожал, — и любовь эта, пресеченная в самой силе, решила всю будущность мою! Ты спрашиваешь, любил ли я?.. Поймешь ли ты, как дорожил я этим чувством, когда, лишившись его, я согласился зарыться живой в могилу на десять лет, чтобы вырвать сердце у того, который из сердца моего вырвал любовь! Там, в страшной пропасти, с двумя преданными мне слугами, мы мечами своими сделали себе лопаты из досок, сорванных с мостика, опустившего нас в душную могилу! Там, с неутомимым трудом и терпением, пробили мы в толстой стене окно, оно приходилось над самой поверхностью Наровы, чтобы хоть изредка дохнуть чистым воздухом, посмотреть на свет Божий и находить новые силы к продолжению труда неимоверного! В десять лет, питаясь хлебом и сушеною рыбою, прорыли мы ход под Наровой до самой русской крепости!..

И величественно-гордо посмотрел Индрик на сына…

— Мы прорыли этот ход и вчера уже воспользовались им с успехом… Неужели ты опять спросишь, понимаю ли я, что такое любовь?.. Ты любишь дочь воеводы — что же! Завтра же она будет в стенах наших, завтра же она будет рабой, невольницей твоей…

— Ради Бога! — с ужасом вскричал молодой человек, схватив руку отца. — Ради Бога! не принимайте никаких насильственных мер… Отец ее благодетель мой, и, скорее, я сам соглашусь быть рабом ее, нежели…

— Замолчи! — произнес с невольным презрением Индрик. — Ты, потомок одной из славнейших ливонских фамилий, хочешь быть рабом смазливенькой девчонки… — он замолчал и, мгновение спустя, судорожно сжав руки, произнес тихим голосом: — Боже Всесильный! за что ты меня так жестоко наказуешь!.. Послушай, Отто, — продолжал он спокойным, почти умоляющим голосом, — неужели просьбы отца твоего не имеют на тебя никакого влияния? Скажи одно слово; и та, которую ты любишь, будет здесь; ей будут отдаваемы всевозможные почести как будущей супруге рыцаря Отто фон-Бяренгаупта… Согласен ли ты?

Отто молчал, опустив голову на грудь. Отец в болезненном ожидании смотрел на него. Минуту спустя, юноша покачал головой и отвечал твердым голосом:

— Отпусти меня к русским! Здесь я чужой!

продолжение следует…

0 комментариев

Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.