Очерк Петра Фурмана, 1845. Часть 2.

Приезд в Нарву. Дворец Петра Великого. Крепости. Начало истории. Начало легенды. Часть 2.

Опубл.: 1845. Источник: «Иллюстрация». 1845. Т. I. С. 37—40, 49—52.

Не успел он выговорить последних слов, как рыцарь Индрик фон-Бяренгаупт бросился на него. Завязался страшный бой. Один противу целой толпы дрался Индрик, защищая свое сокровище. Пламя обхватило уже деревянные стропила крыши, и черепицы с шумом валились на улицу. Крепкие стальные латы защищали рыцаря от страшных ударов неприятелей, но от пламени стали раскаляться… Рыцарь ослабевал… тогда ужасная мысль, достойная тех варварски-героических времен, сверкнула в голове его… Один взмах тяжелого меча, и жена, пораженная смертельно, упала к ногам его… ребенок остался жив, но он уже был в неприятельских руках; все старание рыцаря освободить его остались тщетными; с яростию наносил он страшные удары врагам и. пробившись сквозь толпу их, вышел на улицу. В то же самое мгновение послышался ужасный треск… Крыша и верхняя часть дома Индрика обрушилась… Все, пораженные ужасом, на минуту умолкли; только и слышно было, как грозный рыцарь, уходя, кричал:

— Мщение! мщение! мщение!

Жестоко отомстили русские за беспрерывные оскорбления. Они опустошили все замки, лежавшие на пути от Нарвы к Ревелю и с богатою добычею воротились домой, оставив по себе грозную память, которая, как думали, надолго удержит лифляндцев от нападений на русские границы.

Индрик фон-Бяренгаупт стал еще угрюмее. Он удалялся от общества других рыцарей, не принимал никакого участия в беспорядочных, диких увеселениях. Иногда всходил он на башню и оставался там по целым часам, не спуская глаз с ненавистного для него Иван-Города. Он замышлял мщение врагам, за жену и сына, о котором не имел никакого известия.

Чрезвычайно удивились рыцари, когда на одном из совещаний в ратуше увидели они Индрика. В этот день он пришел ранее других и, молча, с мрачным видом занял место свое. Когда собрались все рыцари, то Индрик фон-Бяренгаупт медленно поднялся с кресла и просил, чтобы ему позволили говорить.

Молча и с невольно боязливым чувством ожидали все его речи.

— Благородные рыцари и братья! — начал он, — вы все знаете, что я был счастлив… более, нежели человеку позволено быть счастливым. Русские лишили меня всего. Я с радостию пошел бы на встречу смерти, если б одна мысль не услаждала жизни моей — мысль о мщении! Она изгнала из сердца моего тоску, горе и страдания, она дала мне силы переносить жизнь. Мысль эта созрела, я нашел средство привести ее в исполнение… ненавистная крепость! — продолжал он с большим жаром, со взором, сверкавшим ненавистию, и протянув руку к окну, из которого были видны серые стены Иван-Города. — Я встречусь лицом к лицу с тем, черты которого навеки врезались в памяти моей, и увидим… дрогнет ли рука моя!.. Но час мщения не наступил еще. Слишком много грехов лежит на душе моей — они ослабляют силу воли. Я должен покаяться, должен искупить их, и тогда, тогда!.. — Свирепым взглядом, брошенным на русскую крепость, дополнил Индрик слова свои. — Благородные рыцари! Не позже как завтра сойду я с двумя верными слугами своими в Могилу…

— В могилу! — повторили рыцари с изумлением и ужасом.

— Одной милости прошу я у вас, друзья и братья — не забудьте, что в пропасти, откуда еще не выходил никто живой, будут находиться три человека, жизнь которых дорога для вас и всей Лифляндии, потому что они посвятили ее на отмщение опаснейшим врагам нашим… Когда раздастся звук колокола, который надо будет устроить над пропастью, то дайте нам опять взглянуть на свет Божий…

Решимость Индрика была слишком тверда. Ничто не могло поколебать ее. В тот же день устроен был колокол; и к пропасти, к могиле, в которую добровольно заключался мрачный рыцарь с двумя, приверженными к нему, слугами, приставлен был сторож, который должен был опускать к ним ежедневную пищу.

На другой день мрачная процессия тянулась по улицам города. Впереди шел епископ в черном облачении; за ним Индрик фон-Бяренгаупт в черных латах, а поверх их монашеское одеяние; за рыцарем, в монашеском же одеянии, с опущенными капюшонами, верные слуги; шествие оканчивалось толпой рыцарей с факелами в руках. Купцы и граждане, в религиозном страхе, толпились около стен… Издали, завидев процессию, снимали они шляпы и преклоняли колена…

Могила была устроена выступом, вне стены, окружавшей замок; ход в нее был из одного из верхних коридоров, устроенных внутри стен.

У маленькой дубовой двери, с железными запорами и замком стояла машина; она походила на орудие пытки: огромное колесо, около которого была обвита железная цепь; тут остановился епископ и прочел краткую молитву. Потом, обратившись к Индрику, спрашивал, нет ли, кроме объявленных уже, и других причин, которые заставляют Индрика наложить на себя столь тяжкое испытание?

— Нет! — отвечал твердым голосом Индрик.

Трижды повторил епископ вопрос свой и трижды Индрик отвечал: нет!

— Добровольно ли вы следуете за ним? — продолжал епископ, обращаясь к слугам рыцаря.

— Добровольно! — отвечали оба единогласно.

Тогда, по знаку, данному епископом, была отворена маленькая дубовая дверь… она заскрипела на петлях и из могилы пахнуло удушливым, сырым воздухом. При свете факелов можно было рассмотреть за дверьми висячий на цепях мостик, сколоченный из досок.

— Да дарует тебе Господь силы перенесть испытание! Бог с тобою, сын мой! — произнес епископ над рыцарем и слугами его, когда они целовали крест, которым благословлял их священнослужитель.

Рыцари запели requiem и глухо разносились погребальные звуки под тяжелыми сводами… Индрику и слугам его вручили факелы; медленно переступили они через порог и были уже на мостике… пронзительно заскрипело огромное колесо, стуча, стала разматываться цепь, и мостик опускался; тогда Индрик громким голосом запел хвалебный гимн, который, сливаясь с звуками погребального пения рыцарей, производил глубокое действие на присутствовавших. Колесо вертелось все скорее и скорее, чаще и чаще разматывалась цепь, тише и тише слышалась хвалебная песнь Индрика… Вдруг колесо с сильным ударом остановилось… цепь затряслась и выпрямилась… все утихло… только сторож медленно запирал дубовую дверь…

— Аминь! — произнес епископ.

— Аминь! — повторили рыцари, и все молча разошлись по домам.


Прошло четыре года, а колокол молчал. Каждый день в особом ящике опускалась в пропасть пища, и всегда ящик возвращался пустой.

Однажды вбежал в ратушу, запыхавшись, сторож. Он услышал звон колокола и поспешил доложить о том рыцарям. Менее, нежели через час, все, может быть, более с любопытством, нежели с участием, стояли у дубовой двери… с нетерпением смотрели рыцари на цепь, медленно наматывавшуюся на колесо; но вот что-то стукнуло… Это был мостик, однако ж, на нем никого не было… только, когда факелы осветили мрак пропасти, тогда присутствовавшие увидели, что доски, из которых был сколочен мостик, были разобраны — оставалась только рама и крестообразная перекладина — на ней лежало что-то черное…

Это был труп одного из слуг, последовавших за Индриком!

С движением обманутого ожидания отступили рыцари от холодного трупа, который лежал пред ними недвижим и безмолвен! Руки, сложенные на груди, были жестки и грубы, на желтом лице видны были следы побежденных страдании — но каких?.. Тайну эту душа унесла с собою!..

И опять был забыт Индрик; опять другие, личные заботы заняли нарвских рыцарей; только сторож по привычке, не думая о том, зачем и для кого он это делает, опускал хлеб и сушеную рыбу в пропасть…

Таким образом прошло еще шесть лет.

Вторично собрались рыцари у дубовой двери по призыву колокола, звон которого разносился по коридорам крепостной стены. Мостик поднялся… рыцарь Индрик фон-Бярейгаупт и верный слуга его вышли из страшной пропасти, в которой они провели десять лет жизни своей, вдали от света и людей.

Индрика нельзя было узнать. Черные, густые волосы его поседели; цвет лица был бледно-желтый; глаза сверкали лихорадочным огнем под нависшими седыми бровями; щеки его впали; длинная, всклокоченная борода лежала на груди; ржавчина покрывала латы…

Одним взглядом окинул он все присутствовавших, которые с изумлением, смешанным с ужасом, не сводили глаз с живого скелета, и хранили глубокое молчание; потом подошел он к епископу, преклонил колено, встал и поцеловал крест.

— Приветствую вас, братья!.. — произнес Индрик глухим голосом, как бы выходившим из могилы, так что суеверные рыцари невольно вздрогнули. — Благослови меня еще раз, святой отец… — и он преклонил голову пред священнослужителем, потом продолжал с дикою радостью:

— Я исполнил долг свой! Мечты мои осуществились. За мной, благородные рыцари, за мной, в ратушу! Там вы все узнаете!

— В ратушу! в ратушу! — раздались восклицания, и вслед за епископом, Индриком и слугой его рыцари пошли к ратуше между двумя рядами граждан, с немым благоговением смотревших на Бяренгаупта.

Крепко были затворены все двери ратуши, когда рыцари вошли туда. На высоком крыльце и на каждом углу поставлены были часовые. Долго продолжалось совещание. Поздно вышли рыцари из ратуши и пропировали до глубокой ночи по случаю возвращения Индрика и по случаю возведения слуги его в рыцарское достоинство…

Продолжение следует…

0 комментариев

Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.